Перевод на язык искусства

Независимая газета

В российской столице открылась юбилейная выставка Игоря Вулоха. В этом году ему исполнилось 70 лет, а если принять во внимание, что из них 50 лет мастер занимается живописью, то юбилей получается двойным. Впрочем, до начала перестройки о творчестве Вулоха знали немногие.

Игорь Вулох - один из немногих художников, благодаря которым едва теплится представление о том, что современное российское искусство не сводится лишь к защитной иронии концептуалистов и к живописным бунтам нонконформистской богемы против канонов соцреализма. Но поскольку мастер занимался исследованием исключительно пластического языка, за пределы которого были выведены любые социальные реалии, он все равно был на подозрении у официальных выставкомов. Им было непонятно, о чем говорят живописные нефигуративные структуры Вулоха: лояльный критик из Московского союза художников не решился бы назвать все эти сплавленные мазки и натянутые струны сгущенной краски натюрмортами или пейзажами. Корявое ругательство "абстракцисты", которым взвизгнул Хрущев, разнося выставку 1962 года в Манеже, для чиновников от искусства оставалось руководством к действию. Точнее, к бездействию: не выставлять, не публиковать и, конечно, не выпускать из страны. 

А между тем именно Вулоху и нужно было бы выехать на Запад. И отнюдь не к фиктивным родственникам, как это тогда практиковалось, а к единомышленникам по искусству, занимавшимся теми же проблемами цвета и формы, что и он. Вероятно, он бы органично вписался в движение послевоенного современного искусства, примкнув скорее к его западноевропейской, чем к американской ветви. Иначе говоря, к традиции аналитической пластики, а не к эстетике спонтанного экспрессивного жеста - action painting. Впрочем, история оказалась справедливой к Вулоху, и теперь его работы находятся во многих зарубежных собраниях, где соседствуют с произведениями мастеров той же пластической культуры. 

Однако о выезде нечего было и мечтать, и потому о творениях де Сталя, Вольса, Фотрие, Дебре и многих других зарубежных единомышленников Вулоху, вероятно, приходилось узнавать из журналов и альбомов. Опыты классического русского авангарда, с которыми он познакомился в собраниях Костаки и Харджиева, художник, разумеется, принял к сведению, но и только. В отличие от иных нонконформистов 1960-1970-х годов Вулох не хотел быть иждивенцем этой традиции. 

Впрочем, пафос авангарда мало соответствовал и его внутреннему углубленному настрою. Может быть, эта сосредоточенность на собственном искусстве во многом лишила Вулоха общения с коллегами по профессии: из приятелей молодости можно назвать лишь до странности непохожего на него Анатолия Зверева. Но, с другой стороны, она же сблизила мастера с пластиками современной словесности - с поэтами Геннадием Айги и Томасом Транстрёмером. И, как кажется, стихи на чувашском и шведском, которые Вулох положил на музыку своей минималистической графики, можно отнести к лучшим образцам перевода. Перевода на интернациональный язык искусства.